Беларуска Ирина — ей чуть больше двадцати — сбежала от «химии» режима диктатора Лукашенко и в Литве акриловыми маркерами зарисовала задержание, Окрестина, Володарку и побег. Не фотографии — рисунки одного из самых страшных периодов её жизни. Об этом рассказало «Зеркало».
Имя изменено — так просит безопасность. Детали уголовного дела она тоже просит опустить, пишет издание. Известно главное: её осудили по «народной» статье 342 УК — той самой, по которой в Беларуси конвейером судят участников протестов. Весной 2022-го ей дали «химию» с направлением: два года в исправительном учреждении открытого типа. Летом она уже бежала.
Решение далось тяжело. По словам Ирины, она сначала уговаривала себя отбыть срок. Но чем ближе становилась дата отправки, тем сильнее ломалась психика: нервные срывы, просыпалась от любой машины во дворе. Друзья сказали прямо: план А — готовиться к колонии, план Б — бежать. Иначе, считали они, к 342-й рано или поздно добавят ещё и 130-ю — «разжигание вражды». Она поняла: этого не вывезет. Оставалось одно — бежать.
Слежка, которую никто не хотел слышать
Сначала забрали друзей. Потом вызвали в Следственный комитет — показали видео с 9 августа 2020-го и отпустили. А дальше началась слежка: одна и та же иномарка с меняющимися номерами. Ирина говорила об этом людям — ей отвечали: «Кажется». Не казалось — так она описывает события перед арестом.
В семь утра в дверь позвонили трое из ГУБОПиК. Среди них был тот самый парень в чёрной кепке, которого она вечером видела в подъезде. Обыск прошёл «культурно», но когда попросили снять серьги, она поняла: домой сегодня не вернётся. В дневнике, который цитирует «Зеркало», Ирина писала, что старалась не показать страх — чтобы соседи-понятые верили: всё нормально, скоро буду дома. Силовик успокаивал всех… и ехидно улыбался.
ГУБОПиК, Окрестина, Володарка
Во дворе ГУБОПиКа ей разрешили «последнюю сигарету», пока они из багажника доставали другие номера на машину. По коридорам вели с опущенной головой под капюшоном — поэтому на её рисунках люди чёрные, без лиц. От «чистосердечного» она отказалась. Её поднимали «как мешок», кидали лицом в пол, грозили наркотиками, вандализмом, терроризмом. Один достал пистолет. Она так ничего и не написала — сняли «покаянное видео» и повезли дальше. Эти эпизоды подробно приведены в материале «Зеркала» вместе с рисунками героини.
На Окрестина — кучи обуви у камер, матовые окна, солёная еда без воды, холод с выбитой форточкой. Десять суток, три камеры, обморожение на бедре. Потом Володарка: унизительная медкомиссия, тёмные коридоры, прогулка в каменном мешке под решёткой, где однажды она увидела самолёт. Когда цензор стал глушить письма, Ирина начала рисовать весточки — и адресаты поняли по деталям, как у неё дела и что класть в передачу.
Приговор и болото на границе
Перед судом она мылась в тазике, заплела колоски, берегла «чистую одежду свободы» в перевязанных пакетах. В зале плакала, увидев родных и друзей. Ждала «домашнюю химию». Получила два года с направлением. В дневнике написала: еду домой — но ненадолго.
В августе 2022-го бежала в Литву. Первый раз упёрлась в болото: шесть–восемь часов блуждала, чуть не оставила там кроссовки. Вылезла, переночевала, пошла снова. Последний вечер в Беларуси запомнила красивым закатом — «красивой, свободной», а не такой, какой её сделал режим. На последнем рисунке, который публикует «Зеркало», она держится за забор и кричит: «Мне нужно политическое убежище».
Зачем эти маркеры
В Литве Ирина взяла акриловые маркеры и заново прошла весь путь: задержание, ГУБОПиК, Окрестина, Володарка, побег. Рисовать она никогда не училась — просто умела. Сейчас, по её словам изданию, жизнь в Европе трудная, с работой тяжело, а сами рисунки ей не очень нравятся: хотелось бы больше деталей. Но психологически перелистывать их можно — потому что это уже не «перелом», а «надлом»: после которого отношение к жизни, друзьям и простым вещам уже другое.
Её рисунки — не «иллюстрация к новости». Это то, что система диктатора Лукашенко делает с обычными беларусами чуть старше двадцати: сначала ломает, потом заставляет выбирать между колонией и болотом на границе. А потом — если повезёт — остаётся бумага и маркеры, чтобы хотя бы нарисовать, что с тобой сделали.